В Павле Флоренском смыкается полнота и уникальность русского духа, того самого духа, которому выпало на долю стать

deja vu

самого себя, еще до того как он узрел свет дня. Мы учимся отдавать этому духу должное, вникая в его

curriculum vitae.

Поздний плод в предчувствии своего непростительно раннего ухода, дитя, впавшее в старчество, или, словами Ницше:

«Роковая одновременность весны и осени»

— таков камертон, по которому мы настраиваем наше восприятие русского духа, чтобы не подпасть чарам его европейскости. Ибо насколько верно, что дух этот (с Петра Великого) возникает в равнении на Европу и хочет быть Европой, настолько же верно, что при такой идиосинкразии едва ли можно было избежать сильнейшего противоэффекта.